22:20 

чужая кожа

big-bad-wolf
я не хочу взрослеть



Когда Саня напивается, он говорит интересные вещи:

– Как можно называть кого-то лучшим другом, а потом переставать дружить? Как будто бы освободилось место, ячейка, и ее занимает потом вот кто-то другой, к примеру, и что же? Снова называть его лучшим другом? Как можно сказать двум одинаковым людям «ты мне как родной», как можно разных людей называть любимыми – и, главное, вкладывать в это одинаковый смысл? Как будто любовь твоя – константа, и ты просто меняешь направление ее воздействия, или как? Не понимаю. Это дерьмо, чушь собачья, липа, вранье. Не понимаю этого и понимать не хочу.

Сказать по правде, такие вещи Саня говорит почти в самом начале пьянки; когда не заплетается язык и глаза еще сверкают почти здоровым блеском. Потом – больным, а потом они тухнут вообще. Но это наблюдают другие, не я; я в это время ухожу спать.

– Жизнь человеческая ничерта не стоит, если человек только множит происходящее с ним дерьмо и перекладывает это дерьмо на других людей. Сделали тебе плохо – сделай и ты ком-нибудь. А почему нет? А чего, назови это потом «уроком жизни» и ходи себе довольный. Еще скажи что-нибудь типа «все неприятное делает нас сильнее». Умер у тебя дедушка? Ты сильнее стал. Баба изменила? Сделала тебя просто неуязвимым! Мужайся, брат, это не люди такие, это жизнь такая.

Мне нравится слушать Саню, но мне не нравится говорить с ним один на один. Его монологи – один другого прекраснее, ярче и интереснее. В нашей компании Саню уже давно и хорошо все знают. Я – новенький, меня только сейчас приняли в их устоявшееся общество. Может быть, когда-нибудь я смогу говорить с ним открыто, но сейчас я прячусь в углу кухни с бокалом в руках и просто слушаю. Иногда – вздрагиваю, потому что Саня стучит кулаком по столу.

Он замечает мой взгляд и смотрит в ответ: пристально, почти трезво. А потом спрашивает:

– Почему ты так на меня смотришь?
– Как? – я теряюсь, говорить мне совсем не хочется.
– Как будто тебе противно. Как будто я тут хожу голый, или вообще мясом наружу. Тебе не нравится то, что я говорю?

Я замечаю, что на кухне-то на самом деле уже нет никого, кроме нас. Или я не заметил изначально, или все ретировались в комнату, потому что Саня заговорил со мной. Я пожимаю плечами, потому что сказать мне нечего. У меня никогда не было мыслей о том, что он голый, и я никогда не оценивал то, что он говорил. Нет «нравится» и «не нравится». Есть просто «интересно». Но как ему это объяснить?
Саня заглядывает на донышко своего стакана и переворачивает его над столом. Ни капли вниз, потому что пусто.

– Есть люди, которые ходят мясом наружу, – говорит он мне. Я молчу, – Есть люди, которые надевают костюм тех, кто ходит мясом наружу. А есть ты, пацан. Ты не мясом, не одеждой, а в бронежилете.
Я улыбаюсь, потому что он прав. И от того, что он прав, мой бронежилет не становится менее прочным.
– Ты думаешь, я тут мясом наружу сижу, да? – Саня улыбается тоже.
Мне надо ответить, поэтому я киваю. На полноценные слова у меня нет ни сил, ни желания.
– Хорошо, – отвечает Саня. Он молчит несколько секунд, а потом встает, и, пошатываясь, уходит в комнату. Видимо, за новой порцией виски.
Я допиваю свой стакан и ухожу спать.

Через пару недель, в университете, общая подруга с тяжеловесным именем Марианна и очень серьезным выражением лица подходит ко мне и останавливает меня за локоть.
– Хотела сказать тебе, что произошло кое-что.
Поток людей обтекает нас, как вода камни, жизнь двигается дальше.
– Саша пьяным вышел на дорогу, его сбила машина. Несколько дней назад.
Серьезное выражение лица Марианны превращается в грустное и сочувствующее. Я снова не знаю, что сказать, поэтому просто стою, вцепившись рукой в лямку рюкзака. Кажется, дрожат пальцы.
– Жаль, – говорю я.
– Да, – отвечает она и отпускает мою руку.

Марианна уже хочет уйти, а я – вздохнуть свободно, но тут она оборачивается и говорит задумчиво, совсем незнакомым тоном:
– Вроде такой открытый человек был, а никто ничего о нем и не знает толком. Куда он шел? К кому? Почему столько пил?

Марианна заполняет пространство вопросами, смотрит на меня, будто разочаровавшись; уходит, цокая каблучками.

Я знал Саню меньше всех остальных, и помню-то всего пару вещей: потрепанный свитер, руки в мозолях и сверкающие глаза. Больше ничего.

После его смерти мы не перестали, конечно, собираться на квартире. С месяц пили чуть больше и смеялись чуть меньше, а потом все снова пошло в привычную колею. Место Сани на кухне не занимал никто; складывалось ощущение, что его просто вырезали из этой действительности и подтерли места разреза ластиком, чтобы было не видно. Реальность сомкнулась заново, как будто и не существовало его никогда. Люди постепенно забывали; и я – вместе с ними.

И иногда, годы спустя, просыпаясь после выпитого, с тяжелой, чугунной головой, я смотрю на жену, спящую рядом, прислушиваюсь к двери, за которой спит мой ребенок, и думаю, думаю, непрерывно думаю: кто же говорил голосом Сани в далеких девяностых на старой кухне, если не он сам? Чье мясо торчало наружу?

И не делается моя жизнь хуже оттого, что ответ на этот вопрос я не знаю. Просто – интересно.

proza

@темы: я пытаюсь писать

URL
   

infancy land

главная